в албанском пиджаке ударила икона?
— У-у… Так и есть, отец Серафим! — Варвара осенила себя восторженным крестом.
— Да ладно! — взалкала Марковна. — Боженька сам постоял за себя!
— Так-то, отец Серафим. Я всегда говорил, что добро должно быть с кулаками. Вы меня разубеждали. Вот вам доказательство! — умиротворенно вымолвил Амбарыч. — Господь сам врезал нечестивцу!
— Чушь! — авторитетно возразил батюшка. — Я знаю, что есть иконы Чудотворные. Есть Мироточащие. Но про Дерущиеся иконы не слышал. И их не может быть просто потому, что не может быть! — Серафим сунул прихожанам на предмет целования свой медный крест. Когда поцелуи отзвучали, то он продолжил. — Я уверен, что бабушку Варвару обуяли бесы. Вчера утром был первый знак, — телефон превратился в Солнечного Кота, что говорил по-русски!
— Ей-богу! — зачастила крестами Варвара. Крестя себя и всё, что и кто вокруг.
Батюшка достал из кармана штанов, под рясой, сотовый телефон:
— Поскольку Амбарыч не лжёт, потому что ложь есть грех, то… Я предполагаю, что у мужика в албанском пиджаке случился обморок. Иногда такое бывает у людей, редко посещающих храм. Виной духота и чад от свечей. Надо вызвать «Скорую помощь».
Сторож благоговейным пальцем показал на Нафаню:
— Глядите, у него синяк набухает!
— Чепуха… — заотрицал священник, но на взбалмошную икону глянул с тревогой. — Синяк у мужика давно…
— Нет, синяк свежий! Я знаю толк в синяках! — похвастался Амбарыч.
— Точно синяк! — поддакнула Марковна.
— И у кого там бесы!? — саркастически засмеялась Варвара.
— Так и зарождаются ереси! — торжественно изрек батюшка в пустоту. Никто не верил ему, и сам себе он не верил тоже.
24. Клюев и Орхидеи-люб
Клюев шёл пешком к Садко, согласно напутствию странного нищего. Утомившись, присел передохнуть на синюю скамеечку Петровского парка. К нему тотчас же подсел некий худощавый очкарик.
— Я вижу, что ты любишь орхидеи, — заметил он.
— Ты прав, — согласился Клюев.
— Приходи к нам с Олесией. У нас ты будешь накормлен и в тепле.
— А вы — это кто? — доверчиво развесил уши Клюев.
— Я — Орхидеи-люб! А Олесия — моя жена! — вдохновенно пропел очкарик. — И я вижу, что ты наш человек!
— Я должен поесть у Садко, — не согласился Клюев. — А потом приду.
— Возьми, — попросил Орхидеи-люб, протягивая свой адрес.
25. Объяснение чуда
Объяснение случилось возле Офиса Столичной Мафии. На Таганке. Вечерело.
Ливер — мордоворот с косой саженью в плечах, угодливо распахнул заднюю дверку лимузина. Михал Михалыч пыхнул сигарой и вознамерился загрузить своё тело в салон. Рядом плавно остановилось такси, из авто усталым мячом выпрыгнул Нафаня:
— Михал Михалыч!
Босс хищно осмотрел помощника: его помятый вид и крутотенный синячище под левым глазом. Цыкнул:
— Ливер, отойди.
Бандюг поправил за поясом пистолет и суетливо подчинился. Главарь сказал удивлённо:
— Нафаня Андрюшкин! Где ты шлялся целый день и что у тебя с рожей!?
— Михал Михалыч! — преданно вякнул секретарь. — Я приехал из больнички, куда меня доставили в бессознательном состоянии!
— Я тебе не приказывал ехать в больничку и впадать в бессознанку! Или ты что-то попутал в моих указаниях? Ну так, чуть-чуть… Скажи мне — попутал?
— Михал Михалыч, ну я ж не дебилоид! — улыбнулся своей остроте Нафаня.
Босс не посчитал шутку шуткой, но промолчал. А секретарь рассказал:
— Я приехал в храм, увидел там ваш рисунок, взял в руки… И тотчас получил от него такой удар, что упал без чувств!
— От кого получил удар?! — настороженно переспросил шеф.
— От Господа, который нарисован на доске, — обыденно объяснил секретарь. — Был в отключке весь день, а как только поймал сознание — по-тихому срулил из палаты.
Главарь являлся реалистом и не признавал, что Чудеса имеют место быть. Впрочем, Чудеса не признают, помимо реалистов, и обычные люди. А зря.
Поняв, что босс молчит, Нафаня разлился соловьём:
— В храме я ставил свечки за здоровье души! Всей нашей братве! Только… учинил перепутку: поставил свечки за здоровье в то место, где ставят за упокой. Господь, видно, обиделся и набил мне рожу… — прояснил обстоятельства Чуда секретарь.
— Херня и сказка! — последовала реакция босса.
Секретарь признал, что Михал Михалыч в свои 35 лет — уважаемый главарь мафии, а он в свои 35 лет — всего лишь Нафаня со смешной фамилией. И ему стало неловко за Чудо.
— Ладненько, с доской я дорешаю сам, сказочник, — резюмировал босс, нетерпеливо глянув на наручные часы. — А ты встречайся с братэлой и получи фотку Клюева! Предъявим бомжу на опознание!
Сотовый телефон шефа сыграл «Вальс». Михал Михалыч оборвал рингтон быстрым нажатием пальца на кнопку, и поднес трубку к вкрадчивому уху:
— Что!?.. Опознали?.. А Горилла?.. Почему ты молчал?.. Да… Держи меня в курсах.
Нафаня попытался подслушать диалог, но бесполезно. Телефон шефа не допускал разглашения голосов без ведома владельца.
— Звонил мой адвокат, — неохотно разъяснил главарь столичной мафии. — Чеснок разбился на трассе, насмерть. А Горилла ещё с утра в морге, подрался с кем-то…
— А вы меня, Михал Михалыч, назвали сказочником! — с превосходством заулыбался Нафаня. — Это чё, блин, получается? Только я поставил Чесноку свечку за упокой — он разбился. А Гориллу, вы только вкурите смысл! Самого Гориллу, что гнул у нас руками подковы! — избили в усмерть.
Михал Михалыч послал свой реализм «гулять в садик», а сам нечаянно затянулся тлеющей стороной сигары:
— Чего ты там болтал про свечки? Поставил за здоровье туда, куда ставят за упокой?..
— Ага, — блеснул самодовольной улыбкой Нафаня. — Себе только воткнул в нужный Подсвечник. И то благодаря одной богомольной убогой…
Михал Михалыч проплевался полусгоревшим пеплом:
— А мне!?
— Вам поставил свечу самому первому! Ведь вы — самый лучший главарь мафии из всех главарей, которых я знаю!
Босс шалыми глазами вновь осмотрел синячище помощника под левым глазом.
— Видел остолопов. Но таких, млин… — натурально забздел шеф, вероятно — впервые в жизни.
— Михал Михалыч, не называйте меня остолопом! — ультимативным тоном попросил Нафаня. — Да… я знаю, что я — толстый, некрасивый и не очень умный тип. И у меня писечное недержание по ночам. Но я не остолоп.
Секретарь с печальными глазами побрёл к Офису. Михал Михалыч лирично глянул вслед:
— Пожалеть его, а?
26. Гжельский винегрет
Братья-близнецы Андрюшкины встретились в ресторане «Садко», на Тверской улице. Они съели четыре килограмма еды и выпили два литра пунша. Походя, вспомнили детство и поделились текущей житухой, затем приступили к разговору о насущных делах.
— Это Валера Клюев, — Аристофан передал фотографию брату.
— Вот они какие — везунки! — Нафаня бережно принял снимок.
Мордовороты — Кибалда и Скальпель, в статусе «подчиненных Нафани» — отошли отлить.
— Вот они какие — везунки! — повторил Нафаня, бездумно глядя в чью-то харю за одиноким столиком. Харя принадлежала как раз предмету разговора. Клюев кушал гжельский винегрет и размышлял о том, чем же за него заплатить. Он тупо смотрел в свою тарелку, не видя ничего и никого вокруг.
Нафаня провёл сравнительный анализ обеих харь — на фотке и за одиноким столиком. И понял, что обе физии — это есть одно лицо. Брателло обратился к Аристофану за подтверждением, что тот и сделал. Теперь осталось пленить Клюева и предъявить его бомжу лично, для опознания. Хотя и так всё ясно… Инкассацию Михал Михалыча грохнули дезертиры. Вполне, что Клюев не мочил братву на Помойке. Зато он — стопудово один из дезертиров!
— Нафаня! Мне жалко Клюева! Отпусти его! — вдруг плаксиво попросил армеец.
— Аристофан! Если я не доставлю Клюева к Михал Михалычу — то он отрежет мне половое яйцо! — индифферентно возразил мафиоза.
— Я не хочу, чтобы ты потерял яйцо, — резюмировал армеец, вытирая «мокрые» глаза.
На том и порешили. Нафаня щёлкнул пальцами, и из сортира вернулись мордовороты с косой саженью в плечах, — Скальпель и Кибалда.
Спустя 14 секунд.
К одинокому столику подгребли Андрюшкины и мордовороты.
— Твою маму… — Клюев неприлично уставился на братьев-близнецов. Гжельский винегрет был забыт.
— Приветсон, салага, — с пренебрежением сказал Андрюшкин в армейском мундире.
— Я отвезу тебя к Михал Михалычу, щенок. И он будет резать тебе
